Во-вторых замечу, что для  науки само существование Иисуса - не есть факт. Ну, не существует пока бесспорных исторических доказательств. Хотя, с точки зрения логики - пожалуй: раз  две тысячи лет круги идут, значит, был немалый всплеск.

     Лично для себя я вопрос решил опытным путем, по-йоговски. Ответ - положительный. А вот как - рассказать непросто. Для начала соберем факты.

Кроме всем известной библейской версии, существует еще кашмирская.

     "Могила пророка Йуз Асафа сегодня расположена в центре старого Шринагара, Анзимаре, в квартале Кханьяр. Здание, позднее выстроенное вокруг могилы, называется Розабал, или Рауза Бал. "Рауза" - это термин, используемый для обозначения могилы знаменитой личности: кого-то знатного, богатого или святого. Над входом в само погребальное помещение вырезана надпись, гласящая, что Йуз Асаф вошел в Кашмирскую долину много столетий назад и что его жизнь служила доказательством истины. В этом помещении два различных надгробия, покрытых толстой материей. Которое побольше - Йуз Асафа, поменьше - мусульманского святого Сйед Насир-уд-Дина, который похоронен здесь недавно, в пятнадцатом веке.

     Оба надгробия направлены с севера на юг, следуя мусульманскому обычаю. Как это принято для мусульманских могил в Индии, эти надгробия лишь только обозначения: настоящие могилы расположены в склепе под полом здания. Узкая щель позволяет посетителю увидеть нижнее погребальное помещение. Саркофаг, содержащий земные останки Йуз Асафа направлен с запада на восток в соответствии с иудейским обычаем! Это ясное доказательство, что Йуз Асаф не мог быть мусульманским святым. А среди индусов и буддистов хоронят только аскетов (садху) и святых (обычно трупы кремируют). Все это не доказывает, что это тело Иисуса Назарянина.

      Поклоняющиеся часто оставляют свечи вокруг надгробий. Когда несколько лет назад удалили многовековой слой воска, было сделано сенсационное открытие: на камне было вырезано два отпечатка стоп - широко распространенная традиция в Азии для гробниц святых - а между ними лежит распятие и венок. Отпечатки стоп обозначают личность покойного, также как отпечатки пальцев. Как и в случае свастики на стопах Будды, черты стоп Йуз Асафа уникальны. Скульптор этого рельефа очень ясно показал рубцы ран от распятия. Положение ран показывает, что левая стопа была прибита над правой, факт, который подтверждается пятнами крови на Туринской Плащанице. Поскольку распятие не было известно, как форма казни в Индии, не только похоже, что тело Иисуса похоронено здесь, это так и есть на самом деле!

      Многие древние литературные труды в Кашмире свидетельствуют, что Йуз Асаф и Иисус - это одна и та же личность. Один старый манускрипт описывает эту гробницу как могилу Иссы Руух-Аллах ("Иисус, Дух Божий") [М.Ясин "Тайны Кашмира", Шринагар, 1972 г.]. Тысячи верующих совершают паломничество к этой могиле - не только мусульмане, но и индусы, буддисты и христиане. Истинная важность этой скромной гробницы сохранена в памяти потомков израильтян до наших дней - они называют эту гробницу "могилой Хазрат Исса Сахиб", могилой Господа Иисуса."

Холджер Керстен, “ The Jesus Conspiracy” (“ Тайна Иисуса”).

         Конечно же, против этой версии восстают тысячи разных голосов. Но, надо отметить, что их собственная трактовка - такая же недоказанная гипотеза, только старее.

     По большому счету, даже не важно, кто из них прав. Важнее, а мне что с этого? А то, что за церковными обрядами и межконфессионными разборками часто теряется Весть, которую пытался донести до нас Христос ценой своей жизни: прощайте, прощайте, прощайте всех и себя в том числе. Прощение – это антивирусная программа, стирающая вредные данные из нашего сознания

     Современность наглядно показала, что интеллектуальное развитие  завело общество в тупик и не способно более решать насущные задачи: воспроизводства, защиты граждан и сохранения среды обитания. Наоборот, оно толкает т.н. "развитые" страны к однополым бракам, бомбежкам и клонированию.

     Естественно, развитие интеллекта было необходимым шагом на пути homo sapiens, но далеко не последним. И прощение - это трамплин, с которого нам предстоит запрыгнуть на срупень homo spiritual, логически убедившись в ограниченности рационального ума. Я уже молчу о благотворном влиянии на здоровье: "Исцеление начинается с прощения".

     Да, порой трудно разорвать замкнутый круг обид. Тогда придет на помощь простое упражнение йогов: положив руку на лоб, повторять "прощаю" или "Отче наш",  как мантру, вслушиваясь в звучание слова и вибрации своего тонкого тела. Именно это подводит меня к уверенности в существовании Христа: никакие позы и дыхания  для очищения Агия-чакры не сравнятся по силе воздействия с этими простыми словами. А ведь это (Агия) действительно - "тесные врата и узкий путь, ведущие в жизнь".

     Прощение - ноу-хау Иисуса! Предыдущие его воплощения, Вишну, Рама или Кришна, "попросту" убивали демонов и их сподвижников, Христос же заставил само Зло увидеть свою бессмысленность и испугаться своих дел, т.о. дав даже ему шанс преобразиться. В этом - эволюционная роль прощения. Также - это единственный путь победить темные силы, причиняющие нам беспокойства. Ведь их цель - заставить нас реагировать, вызвать гнев. Тогда уж мы себе не хозяева, а кто-то, с мохнатыми лапами. Незря  Сократ(?) называл гнев "временным помешательством". Становясь выше этих сил, мы становимся сильнее их настолько, что даже смерть отступает.

    Прощение - необходимое условие духовного пути, независимо от веры и страны. Так, в Индуизме, имена Кшама, Кшаматмика (прощение), присутствуют даже в описании богини-разрушительницы Маха-Кали. "... пусть будут прощающи и милосердны. Ужель вы сами не хотели бы, чтобы и вам Аллах простил? Аллах, поистине, Прощающ, Милосерд!" - гласит Коран (Сура “Свет”, 13:22), " ... воздаянием за зло есть зло, подобное ему. Но кто простит и восстановит мир, поистине, тому назначена награда у Аллаха" (Сура “Совет”, 42:40). Всепрощение Будды давно стало притчей... Современная йога не могла бы существовать без Христа, ведь он открыл предпоследнюю чакру тонкого тела, за которой нас ждет духовная самореализация, был и остается образцом для подражания. Идеальным Йогом.

Данный отрывок – единственное место в евангелии от Фомы, где упоминается крест, и поэтому имеет смысл остановиться на нем подробнее. Особенно если учесть, какое важное место кресту и крестным страданиям Иисуса отводит традиционное богословие.

Независимые исследователи отмечают, что в канонических евангелиях нет развитого учения об искуплении через смерть Иисуса на кресте. Иисус говорил о своей предстоящей смерти – но ни разу не обмолвился о том, что для спасения от пресловутого «Божьего наказания за грех» человеку необходимо верить в искупительное значение этой смерти. Есть все основания предполагать, что Иисус не учил об искуплении. Искупление – это теория апостола Павла, который увидел взаимосвязь между жертвоприношениями Ветхого Завета и судьбой Иисуса. Но вопрос о том, действительно ли подобная связь существует, остается открытым. И для решения вопроса о значении креста Иисуса лучше обращаться не к Павлу, а к самому Иисусу.

Иисус говорил о «несении креста» каждым человеком – иными словами, не о себе, а о нас. Крест – это определенное качество жизни, которое мы призваны воплотить.

В традиционном христианстве порой можно услышать разговоры о «распятии плоти» - сознательном подавлении естественных желаний с целью угодить Богу. Вряд ли Иисус действительно подразумевал нечто подобное – как мы уже успели убедиться, он критически отзывался о попытках приблизиться к Богу при помощи аскетизма. Будучи благим, а не греховным по своей природе, тело со всеми его ресурсами дано для того, чтобы мы пользовались им. Мысль о том, что Всевышний дал нам тело, но при этом запрещает получать удовольствие от жизни в теле, выглядит довольно нелепой. Зачем Богу мучить нас?

Крест – это не призыв безропотно сносить страдания. Эта идея также мало согласуется с жизнью и учением Иисуса. Он призывает нас быть активными и преодолевать неблагоприятные обстоятельства силой любви. Он призывает нас проявлять инициативу и изобретательность, делать первый шаг навстречу проблемам – но ни в коем случае не терпеть.

Чарльз Филмор писал о том, что крест Иисуса символизирует «распятие», или устранение из сознания всякого ментального негативизма. Этот аспект «несения креста» необходим для каждого из нас. Живя в мире, мы соприкасаемся со множеством мыслей и точек зрения. В определенной мере, мы усваиваем их. Но некоторые идеи, если дать им разрастись в сознании, способны причинить нам вред и лишить божественного блага. Таким образом, ментальное очищение должно быть постоянным процессом. Поддерживать свое сознание в гармонии с истиной – это наш долг по отношению к самим себе.

«Несение креста» также связывают с непониманием и отвержением окружающих нас людей.    Для этого тоже есть основания. Когда мы двигаемся по пути духовного раскрытия, мы находим полноту жизни и радости. И часто бывает, что мы хотим поделиться своими открытиями с ближними – но наталкиваемся на стену холода, отчужденности. К нашим словам относятся пренебрежительно и высокомерно. Нас не желают слушать. Что делать?

Для особо чувствительных душ, отвержение – это непосильное бремя. Чтобы быть принятыми, они даже готовы отказаться от обретенных духовных сокровищ и спуститься на уровень невежества окружающих. Но ими руководит не мудрость и не любовь, а страх. Действующего под влиянием страха человека нельзя назвать ни успешным, ни благородным. Однажды уступив страху, он и дальше будет жить в страхе перед своим окружением.

Крест Иисуса – это напоминание о том, что преданность Истине никогда не подводит. Даже если окружающий мир не в силах понять нас и проявляет враждебность по отношению к нам, в конечном итоге победа будет на нашей стороне. Путь креста – это одновременно и путь воскресения. Умирание старого и рождение нового – это единый процесс, в котором мы все принимаем участие.

на всички, които отделят време на простотиите ми в блога.

Однако, не может ли, напротив, исследование жизни Иисуса, богословская наука вообще, разрушить мою веру, как опасаются другие? Нет, они не в состоянии разрушить веру. Здесь не уместны ни самомнение образованного теолога, ни страх не подготовленного в теологии. Теология не может ни привести к вере, ни разрушить ее. Не она, но Сам Бог является основанием веры. И пока я стою на этом основании, даже тенденциозная, ложная критика, хотя и может угрожать моей вере, однако не может сокрушить ее. Такая критика всегда преодолевалась в истории экзегетики через   подлинную, деловую критику. А последняя может лишь помочь моей вере. Насколько?

Богословская наука, исследование жизни Иисуса, смело используя критическое мышление и относясь с уважением к фактам, позволяют предание веры, насколько вера соответственна в отношении себя самой и в отношении других. Некритическая вера, равно как и критическое неверие могут быть через критическое исследование поколеблены в своей ложной уверенности. Однако, сама вера может быть очищена от незаслуженного суеверия и идеологий, обусловленных разными интересами. таким образом могут быть устранены препятствия для веры, даже пробудиться готовность к вере. Конечно, историко-критическое исследование не может и не желает дать мне никаких доказательств веры.  Вера предполагает мое личное решение. Если бы она могла быть доказана – она бы уже не была верой. Между тем должно быть обоснованное, взвешенное, ответственное решение веры. Ведь вера не должна из себя устанавливать исторические факты. Факты веры не могут рассматриваться как научные результаты. Христианская вера должна быть ответственной в том смысле, что она должна быть требовательна и исполнима в наше время. Требовательным может быть только ответственное.

Итак, просто «историческая вера» не спасает – научные результаты не являются спасительными истинами оттого, что они восстанавливают историю. Однако и «неисторическая вера» не может быть признаком сильной веры – иногда она является признаком слабости мышления. Вера разумного человека по меньшей мере не должна быть неразумной верой. Христианская вера – это ответственная вера, разумно подтверждаемая первоначальными свидетельствами веры. В методологически осторожном, научном ответе на все вопросы о Боге и к Богу заключается уже задача теологии.

В качестве конкретной задачи это означает: из истории этого Иисуса, из Его слов, дел и судьбы можно и должно не обинуясь претендовать на выяснение истинного значения Его личности. Из истории следует познать, как он тогда и сейчас ставит отдельного человека и общество перед последними вопросами беспрецедентно критическим и в то же время обнадеживающим образом, как Он своей личностью представляет приглашение, вызов, побуждение к вере.

А что вообще означает – верить? Пока здесь достаточно ориентировочного описания. Вот некоторые вопросы и ответы:

Христианская вера – это дело разума?

Если понимать веру просто как акт разума, как богословское познание, как подтверждение библейских текстов и церковных определений, как согласие с более или менее неправдоподобными утверждениями, – то это означает одностороннее интеллектуалистское понимание веры.

Христианская вера – это напряжение воли?

Если понимать веру как просто волевой акт, волевое решение при недостающей очевидности, как слепой риск, необоснованный скачок, credo quia absurdum, даже как лишь долг послушания, то это означает одностороннее волюнтаристское понимание веры.

Христианская вера – это движение настроения?

Если понимать веру просто как акт чувства, как субъективное движение души, как акт веры (fides qua creditur) без содержания веры (fides quae creditur), когда речь идет скорее о том, чтобы просто верить, а не во что верить, – то это означает одностороннее эмоциональное понимание веры.

Напротив, христианская вера означает безусловно доверительное отношение всеми силами своего духа к христианскому благовестию и к Тому, о Ком в нем возвещается, т.е. одновременно акт познания, воли и чувства, доверие, которое сочетается с обладанием истиной.

Итак, я верую не просто в различные вещи, истины, теории, догматы – в то или другое. Я также верую не просто достоверности той или иной личности. Напротив я отваживаюсь доверительно относиться к благовестию, истине, пути, надежде, и в конечном счете к кому-то совершенно лично, т.е. я верую «в» Бога и в Того, кого Он послал.

Ныне вера в различных христианских церквах не одна и та же. При этом специфической сладостью протестантской веры является библицизм, восточной православной веры – традиционализм, а римско-католической веры – авторитаризм. Все это ущербные виды веры. В противовес этому следует сказать:

Христианин (даже протестант) верует  не просто в Библию, но в Того, о Ком она свидетельствует.

Христианин (даже православный) верует не просто в предание, но в Того, о Ком говорится в этом предании.

Христианин (даже католик) верует не просто в церковь, но в Того, о Ком она благовествует.

Безусловно надежным, на что человек может уповать во все времена и века, являются не библейские тексты и не отцы церкви и даже не церковное учительство, но Сам Бог, как Он возвещает Себя в Иисусе Христе. библейские тексты, высказывания отцов и церковных авторитетов (в различной мере)  являются лишь не более и не менее как выражениями этой веры.

(из книги «Быть христианином», самиздат)

Нижеследующие отрывки взяты из русского перевода книги «Быть христианином», вышедшего нелегально «самиздатом» еще в советские времена. Место издания – предположительно Москва, дата и имя переводчика неизвестны.

Нельзя столь наивно и просто предполагать из христианской литературы, благочестия, искусства, традиции само собой разумеющимся то, что скрывается за именем Иисуса Христа. Слишком различные (и к тому же еще ретушированные) фотографии одного и того же лица затрудняют работу детектива. А христианская теология до сих пор в значительной мере остается работой детектива, внешне часто захватывающей и напряженной.

Исторически достоверное об Иисусе можно определить лишь тогда, когда при этом не исходят из какого-либо определенного образа Иисуса или Его высоких титулов (Мессия, Христос, Господь и Сын Божий), которые, возможно, появились лишь после Пасхи. Следует просто исходить из отдельных аутентичных слов (логий) и дел Иисуса. При этом методологически может проводиться следующий критический принцип: с аутентичным «Иисусовым» всего вернее встретиться там, где ничто не выводится и не объясняется ни из тогдашнего иудейства, ни из первохристианства. Таким путем можно выяснить минимум аутентичных свидетельств об Иисусе. Однако этот правомерный прагматический принцип тоже имеет свои границы. Он ведет к минималистскому сужению, если упускает из виду то, что Иисус был Человеком своего времени и вне всякого сомнения имел много общего с современным Ему иудейством и первохристианством. Конечно, это общее следует с большой осторожностью признавать лишь в тех случаях, когда оно не вступает в противоречие с критически выявленным типичным «Иисусовым», но совпадает в самых главных  чертах. При этом остается относительно большая сфера, где едва ли определенно можно установить, говорит ли здесь Сам Иисус или же это интерпретация общины. И разве невозможно таким образом отреставрировать  первоначальный образ Иисуса через осторожное снятие различных более поздних слоев краски? Глубокий исторический анализ Евангелий позволяет довольно широко показать, какой из трех различных слоев относится к редакции евангелистов (Redaktionsgeschichte), какой – к интерпретации, объяснению и при известных обстоятельствах сокращению благовестия послепасхальной общины,  и какой – к допасхальным словам и делам Иисуса; что было в Иисусе общеиудейского, а что типично Его; что соответствует общему контексту, а что – нет.

Если ныне невозможна реконструкция биографической хронологии, топографии, психологии жизни Иисуса, вообще «законченного» (традиционного, спекулятивного, либерального или последовательно эсхатологического) образа Иисуса, если в Евангелиях речь идет об ответственных и обязывающих свидетельствах веры, то что же еще можно научно реконструировать через вопрос об историческом Иисусе? На это можно пока ответить лишь в самом общем виде: самые характерные основные черны и контуры благовестия Иисуса, делания, судьбы! Но именно это является достаточным для верующего, имеющим для него решающее значение. Такая реконструкция осуществима, даже если не может быть доказана так называемая подлинность каждого отдельного слова Иисуса или историчность каждого рассказа о Нем. Слово, приписанное Иисусу евангелистом, т.е. «неподлинное» слово может столь же доподлинно выражать мысль Иисуса, что и действительно сказанное Самим Иисусом, т.е. «подлинное» слово. В этой связи более важным, чем исторически доказанная подлинность определенного слова, представляются определенные тенденции, своеобразные манеры поведения, типичные основные линии, однозначные доминанты, которые не втискиваются в определенную схему или модель, но очерчивают  «открытый» общий образ. И здесь мы не остаемся вовсе без ответа.

В евангельских свидетельствах веры сообщается история Самого Иисуса, еще живые воспоминания, знания, впечатления, предания общины о живом Иисусе из Назарета, Его словах, делах, страданиях. Не непосредственно, но лишь через евангельские свидетельства веры мы можем слышать Самого Иисуса. Тот, кто, прислушиваясь к этим свидетельствам, ставит не посторонние, но существенные вопросы, и ставит их не поверхностно, но серьезно, получает удивительно согласованные, четкие и оригинальные ответы. В них не случайно встречаются различные богословские обработки. В них выражаются – даже если подлинная историчность отдельных моментов остается под сомнением – первоначальные  слова Иисуса, сам первоначальный Иисус. При этом следует быть готовым к неожиданностям. Первоначальный Иисус может так еж отличаться от традиционного представления о Нем, как оригинальное полотно художника от его копий. При этом может обнаружиться, что церковь и богословие сделали из этого Иисуса в литургическом, догматическом, политическом, юридическом, педагогическом плане, часто не сознавая этого.

Между тем слова «реставрация», «реконструкция» могут вводить в заблуждение. Констатацией фактов и реконструкцией причинно-следственных отношений могло бы удовлетвориться лишь позитивистское понимание веры. В христианстве речь идет не только об «Иисусе, каким Он действительно был», не только об «историческом Иисусе»», остающемся в прошлом. Христианство интересуется Иисусом, как Он встречается с нами здесь и сегодня, интересуется тем, что Он говорит современному миру и человеку. Поэтому понятия: «исторический Иисус», и « Христос веры» не следует рассматривать как две совершенно различные величины. Историческое исследование жизни Иисуса и христологическая постановка вопроса не разрывались полностью друг от друга даже в либеральных исследованиях жизни Иисуса. Теперь же это  еще более возможно. Но для нашего времени сохраняет принципиальное значение то, что сегодня мы меньше, чем когда-либо зависим от предположений и спекуляций. Быть может лучше, чем любое предшествующее поколение, за исключением самого первого, мы можем вновь, на основании трудов столь многих поколений экзегетов и результатов историко-критического метода, узнать истинного, первоначального исторического Иисуса.

В чем христианство нуждается, так это в том, чтобы преисполниться Духа Иисуса. Благодаря этому оно превратится в живую религию духовности и любви, к чему оно и было предназначено с самого начала. Только в таком качестве может оно стать закваской в духовной жизни человечества. То, что в течение последних девятнадцати столетий считалось христианством, — это только начало, полное слабостей и ошибок, а не зрелое христианство, вытекающее из Духа Иисуса.

Поскольку я предан христианству и глубоко к нему привязан, я стараюсь служить ему верой и правдой. Никоим образом не пытаясь защищать его ненадежным оружием христианской апологетики, я обращаюсь к христианству с призывом: в духе искренности прийти к согласию со своим прошлым и с мышлением, чтобы осознать свою истинную сущность.

Я надеюсь, что появление элементарного мышления, ведущего к этико-религиозной идее благоговения перед жизнью, может способствовать сближению христианства и мышления.

Когда меня спрашивают, кто же я: пессимист или оптимист, я отвечаю, что мое знание пессимистично, но мои воля и надежда оптимистичны.

Я пессимист в том, что в полной мере испытываю на себе всю тяжесть бессмысленности — по нашим понятиям — того, что происходит в мире. Лишь в редкие моменты я бываю по-настоящему рад тому, что живу. Я не могу не ощущать, сочувствуя и сожалея, все те страдания, которые вижу вокруг себя, страдания не только людей, но и всего сотворенного. Я никогда не пытался выйти из этой общины страдания. Мне казалось самой собой разумеющимся, что каждый из нас должен взять на себя часть той тяжести страдания, которая гнетет мир. Еще школьником я ясно сознавал, что никакое объяснение существования зла в этом мире никогда не сможет удовлетворить меня; я чувствовал, что все такие объяснения являются софистикой и, по сути дела, не имеют другой цели, кроме той, чтобы дать человеку возможность не так остро переживать окружающее его несчастье. Каким образом такой мыслитель, как Лейбниц, мог прийти к жалкому выводу, что, хотя этот мир действительно нехорош, он является лучшим из возможных миров, — этого я никогда не мог понять.

Но как бы ни занимала меня проблема несчастья в мире, я никогда не позволял себе целиком погрузиться в размышления о ней; я всегда твердо держался той мысли, что каждый из нас может что-то сделать для того, чтобы какая-то часть этого несчастья прекратилась. Так мало-помалу я пришел в выводу, что есть только одна вещь во всей этой проблеме, которую мы в состоянии понять, и заключается она в том, что каждый из нас должен идти своим собственным путем, но это должен быть путь человека, который стремится нести избавление от страданий.

В оценке ситуации, в которой находится в настоящее время человечество, я также являюсь пессимистом. Я не могу заставить себя поверить, что ситуация не так плоха, как кажется. Напротив, я внутренне убежден, что мы находимся на пути, который, если мы будем продолжать идти по нему, приведет нас в новое средневековье. Духовные и материальные несчастья, которым современное человечество подвергает себя своим отказом от мышления и от порождаемых мышлением идеалов, я рисую себе в самых мрачных красках. И все-таки я остаюсь оптимистом. Одна вера сохранилась у меня с детства, и я уверен, что никогда не потеряю ее: это вера в истину. Я уверен, что дух истины сильнее, чем сила обстоятельств. На мой взгляд, человечеству не предуготована никакая иная судьба, кроме той, которую оно посредством своего умственного и духовного состояния готовит себе само. Поэтому я не верю, что оно неизбежно должно идти до конца по пути, ведущему к гибели.

Если найдутся люди, которые восстанут против духа бездумия и, благодаря своим личным качествам, сумеют сделать идеалы этического прогресса действенной силой, — тогда начнется духовная деятельность, которая будет достаточно сильной, чтобы изменить умственное и духовное состояние человечества.

Полагаясь на силу истины и духа, я верю в будущее человечества. Этическое миро- и жизнеутверждение содержит в себе оптимистические волю и надежду, которые никогда не могут быть утрачены. Поэтому оно не боится повернуться лицом к мрачной реальности и увидеть ее такой, какова она на самом деле.

Что касается моей собственной жизни, то тревоги, беды и печали временами отпускались мне в таком избытке, что, не будь мои нервы так крепки, я давно был бы раздавлен их тяжестью. Тяжелым был и тот груз усталости и ответственности, который лежал на мне непрерывно в течение многих лет. В моей жизни было немного дней и даже часов, которые я мог бы использовать для себя или посвятить жене и ребенку.

Но мне было отпущено также и много благ. Благом было то, что я имел возможность работать на службе милосердия; что моя работа была успешной; что я ощущал любовь и доброту людей; что у меня были верные помощники, которые мое дело сделали также и своим; что у меня было здоровье, позволявшее браться за самую изнурительную работу; что я обладал уравновешенным характером и энергией, которая проявляла себя спокойно и осмотрительно; наконец, что я умел ценить то счастье, которое выпадало на мою долю, принимая его как благодеяние и чувствуя себя должником.

Я глубоко ценю то обстоятельство, что могу работать как свободный человек в то время, когда уделом многих является гнетущая несвобода, и то, что, хотя моя непосредственная работа материальна, я имею возможность работать также в сфере духовной и интеллектуальной.

То, что обстоятельства моей жизни столь разными путями создают благоприятные предпосылки для творческой работы, я воспринимаю как дар и был бы рад доказать, что достоин его.

Какую часть запланированной и задуманной работы сумею я выполнить?

Мои волосы начали седеть. Последствия напряженной работы и прожитые годы начали сказываться на моем здоровье.

Я с благодарностью смотрю назад, в то время, когда, не видя нужды экономить силы, я мог без отдыха отдаваться физической и умственной работе. Со спокойствием и смирением смотрю я вперед, в будущее, чтобы не оказаться неподготовленным к тому моменту, когда работа станет для меня непосильной. Кем бы мы ни были, способными действовать или только страждущими, наш непременный долг — показать на деле, какую силу дает нам мир, который превыше всякого ума.

Отрывок из книги: Швейцер А. Жизнь и мысли. Пер. с нем. А.Л. Чернявского. - М.: Республика, 1996 стр. 130-146